Попытки экранизации этой новеллы были. Ровно два раза. Продолжаем читку.
Третья (и не последняя) новелла сценария и фильма «Три» (в фильме это почти самая первая история).
Под пристальным наблюдением госбезопасности
Город среднерусской провинции. В бывшем Доме Культуры обосновался местный рок-клуб.
На сцене пятеро мужчин доигрывают свой концерт. Всем им уже за сорок. Долгое гитарное соло смешивается с жёсткой барабанной партией. Вокалист прижимает микрофон к груди, закрывает глаза и в полной неподвижности дослушивает последние аккорды. В его длинных, крепких и густых волосах пятьдесят процентов серебра.
Происходящее на сцене похоже на пародию выступлений западных коллективов начала восьмидесятых. Но когда закрываешь глаза, то понимаешь, что мужчины играют добротный хард-рок. Такое не стыдно завести даже на радио, в какой-нибудь специальной программе. Да, эти мужчины работают давно, профессионально и с любовью.
Под звон тарелок музыканты покидают сцену. Последним удаляется ударник. В зале раздаются аплодисменты и несколько коротких свистков. На бис группу никто не вызывает: публика через минуту забывает, что она делает здесь. Все торопливо движутся к выходу.
Зал пуст. Пара молодых парней быстро проходятся по рядам и собирают в пакеты пустые бутылки и попавшийся мусор.
На предпоследнем ряду, почти у выхода, сидит девушка. В руке у неё тёмная роза с очень длинным стеблем. На соседнем сиденье рюкзак.
Парень, что проходит через пару рядов от неё, останавливается, спрашивает:
— А ты чё здесь?
— Я Ростика жду.
— Ростика? — Парень смотрит на розу и после небольшой паузы спрашивает, — фанатка?
— Ну… вроде того, — и она коротко и нервно смеётся. Видно, что она устала.
— Долго ждать будешь… Пройди лучше туда, за кулисы…
Девушка, робко:
— Может, я лучше здесь подожду… Можно?
Второй парень кричит от сцены:
— Если дождёшься, проку от Ростика будет мало. Иди сейчас, чего время терять.
Девушка встаёт, забирает рюкзак, направляется к сцене.
На старом, крашеном и обшарпанном столе стоит бутылка «Белого аиста», разномастные рюмки, нарезанные яблоки, сыр и хлеб.
Ростик, что стоял на сцене с микрофоном, теперь разливает коньяк. Девушка видит его сутулую спину и слышит его голос:
— Вроде неплохо отработали.
— Нормально.
— Ага, бывало и хуже.
На последней реплике все смеются и тянутся за рюмками.
Синхронно выпивают, тянутся кто за какой закусью.
Один из музыкантов смотрит на прислонившуюся к дверному проёму девушку. А девушка в свою очередь неотрывно смотрит на спину Ростика.
— Между первой и второй… — бодро предлагает один из музыкантов, и Ростик вновь берёт бутылку.
Тот, что заметил девушку, говорит:
— Ростик, кажется к тебе. — И кивает туда, где стоит вошедшая.
Ростик оборачивается, внимательно приглядывается к гостье, делает пригласительный жест бутылкой, полувопросительно предлагает:
— Присоединяйся?
Девушка оставляет на полу рюкзак, подходит к столу, протягивает Ростику цветок, который и поставить-то здесь некуда.
Ростик, плохо скрывая радость и своё над остальными превосходство, глупо спрашивает:
— Мне?
— Тебе, — спокойно отвечает девушка.
Ростик вглядывается в её лицо.
— Наливай-наливай, маэстро, — разбивает возникшее молчание один из соратников.
Ростик наливает и, не глядя теперь на девушку, спрашивает:
— Мы знакомы?
— Вполне возможно.
Мужчины один за другим — по мере наполнения — поднимают рюмки и ждут, когда к ним присоединится маэстро. Но маэстро не торопится. Его, кажется, несколько напрягает возникшая ситуация.
— И где мы могли встречаться?
— Да мало ли где! — бесцеремонно встревает один из. — Мир велик!
Девушка, не обращая внимания на реплику, отвечает:
— Допустим, в Муроме.
Самый бесцеремонный восклицает:
— Ростик, когда ты успел смотаться в Муром?!
Другой напоминает:
— Да он там жил.
Третий замечает:
— Когда это было? Тыщу лет.
Четвёртый:
— Совсем старые стали? Мы же прошлым летом там два концерта отработали.
— Точно! — Лицо Ростика проясняется, он протягивает девушке рюмку, — тебя как звать-то?
— Яна. Допустим. — Она берёт рюмку и, не дожидаясь мужчин, выпивает.
Мужчины коротко переглядываются, вместо чока приподнимают рюмки, Ростик успевает сказать:
— За Яну.
Выпивают и четверо мужчин, проведя костяшками узловатых пальцев по губам и переносицам, почти хором повторяют:
— Допустим.
Осенний вечер. Солнце уже спряталось, но ещё не совсем стемнело.
Музыканты стоят на ступенях Дома Культуры. У троих из них гитары в кофрах, у одного зачехлённые тарелки на плече, Ростик держит перед собой розу малопонятного цвета, за спиной у Яны потёртый рюкзак.
— Может, в «Старую Трапезную»? — предлагает один из гитаристов.
— Это кабак? — спрашивает Яна.
— Кабак. Но вполне приличный.
— Я хочу прогуляться, — говорит Яна, — с маэстро.
Ростик в некоторой растерянности глядит на своих музыкантов и пожимает плечами.
— Ладно… Мы будем некоторое время там. — И мужчины, не задерживаясь и не прощаясь, уходят.
Ростик и Яна в молчании идут по парковой аллее.
Ростик всё приглядывается к девушке, замечает:
— Такое впечатление, что ты очень устала.
— Я замёрзла… И очень хочу есть.
— Так пойдём к ребятам! — восклицает Ростик.
— Нет. Ты напьёшься.
— Откуда… Да с чего ты это взяла?
— Знаю.
— И что ты предлагаешь?
— Пойдём к тебе.
Ростик смотрит на часы:
— Хорошо, но надо в магазин успеть. Куплю каких-нибудь пельменей. У меня шаром покати.
Охранник в дверях магазина выпускает последних покупателей.
Ростик просит его впустить. Яна стоит поодаль.
— Ну всё, всё уже. Прошвырнись до ларька.
— Сань ты же меня знаешь. Пусти.
— А толку? Кассу уже закрыли.
— А на кассе кто? Любка?
— Ну, Любка.
Ростик наклоняется к уху охранника и что-то шепчет. Охранник оглядывается на Яну и нехотя открывает перед Ростиком дверь.
Яна лениво пинает ногами листву. Охранник, забыв о своей работе, разглядывает Яну. Не удерживается, спрашивает:
— Ты с Торговых рядов?
— Нет.
— А откуда? С цыганского микрорайона?
— Я из Мурома.
Охранник присвистывает.
Появляется Ростик. Прижимает к груди батон, пачку пельменей, майонез, бутылку азербайджанского коньяка. Весело сообщает:
— Представляешь, сволочь какая: пакет не дала.
Яна даже не пытается ему помочь. Яна холодно спрашивает:
— А роза где?
Ростик задумывается и отвечает:
— Вот чёрт. На прилавке оставил.
— Мм, понятно.
Идут вдоль блочных пятиэтажек. Яна несёт батон. В одной руке Ростика бутылка, в другой пельмени; из кармана куртки торчит майонез.
— А это правда, что за тобой КГБ следило?
— Ого, ты даже такие подробности моей биографии знаешь?
— Так ты об этом в каждом интервью рассказываешь.
— Ну, не в каждом, — обиженно тянет Ростик и воодушевлённо добавляет, — много они мне крови попортили. Видишь, вся голова белая.
— А семья у тебя есть?
Ростик отвечает не сразу, он приглядывается к Яне и сам спрашивает:
— Что ты подразумеваешь под словом «семья»?
— Что и все. Жена… дети.
Ростик останавливается у подъезда и, глядя Яне в глаза, говорит:
— Помнишь, что сказал Христос, когда ему сообщили, что за порогом стоят его родители?
Яна не отвечает. Ростик, после внушительной паузы и долгого проникновенного взгляда продолжает:
— Он сказал: «Где матерь моя и где дети мои?» Обвёл собравшихся своим взглядом и добавил: «Вот матерь моя и вот дети мои». Приблизительно так всё и было. Поняла?
Яна не отвечает.
— Ладно. Пойдём. — Предлагает Ростик, зажимает пельмени под мышкой и открывает подъездную дверь.
Ростик на кухне. Высыпает в кипящую воду пельмени, смотрит неотрывно на дверь, свинчивает с бутылки крышку, наливает четверть стакана, махом выпивает, отламывает от батона горбушку, кричит:
— Через две минуты всё будет готово!
Яна в комнате Ростика. Переходит от одного плаката к другому. На всех — с группой или без — Ростик. С двадцатилетнего, вероятно, возраста до наших дней. Яна не замечает разбросанных по всем углам журналов, не замечает скомканного белья и и другого аморфного хлама. Она внимательно вглядывается в меняющееся лицо Ростика, останавливается перед настенным календарём за 1982 год (с его же портретом) и кричит:
— А что ты делал в восемьдесят втором?
В дверях появляется Ростик, смотрит на календарь, ностальгически объясняет:
— О, это в Москве. Был фестиваль международной дружбы. Мы выступали на открытой площадке. Это тогда называлось ВДНХ. За мир пели. А после нас — Дин Рид. Представляешь себе такое?
— А КГБ?
— Что ж… — Ростик вздыхает, — иногда приходилось наступать на горло собственной песне. Время такое было. Пойдём есть.
Пельмени уже разложены по тарелкам. В стаканах — на два пальца — чайного цвета пойло.
Яна поливает пельмени майонезом и тотчас принимается за еду. Ростик слегка ударяет своим стаканом по стакану, что стоит перед Яной, выпивает, неторопливо нанизывает на вилку пельмень.
— Чайник поставить? — спрашивает Ростик.
— Чайник???
Но этот ответный вопрос задала совсем не Яна.
В дверях стоит ещё одна девица, хиппового и потрёпанного жизнью вида, ровесница или чуть старше Яны.
— Что ж, поставь чайник, — грубо говорит она, подходит к столу и выпивает предназначенный для Яны коньяк.
— Давай только без скандала, — предлагает Ростик.
— А какой может быть скандал? — девица берёт с плиты чайник, наполняет его водой, — я же тебе сказала: не пройдёт и трёх дней, как ты приведёшь в дом ещё какую-нибудь козу.
Яна молча и спокойно ест.
— Извинись сейчас же. Это не какая-нибудь, это… это моя дочь. — И Ростик бегло, но ясно подмигивает Яне: поддержи, ладно?
— Я дочь Ростислава, Яна.
— И какая по счёту? — спрашивает девица у Ростика.
Ростик не отвечает. Ростик смотрит на Яну. Ему сейчас страшно.
— Не знаю, — говорит Яна, — надо сначала выяснить, сколько вообще у Ростика детей.
Ростик наливает себе коньяку. Горлышко бутылки мелкой дробью стучит по кромке стакана.
— Местная? — девица обращается на этот раз к Яне.
Но отвечает за неё Ростик:
— Вроде нет.
— Что значит — вроде? А ну-ка, дай паспорт. Посмотрим, из какого такого подзалупинска ты нарисовалась.
Яна привстаёт, вынимает из заднего кармана брюк мятый паспорт, протягивает его девице.
Девица перелистывает страницы, возвращает паспорт, изменившимся тоном говорит:
— Да уж… Тогда прости… Меня Женя зовут… Я тут что-то вроде домработницы. Можешь не обращать на меня внимания.
Яна встаёт, убирает в раковину тарелку, говорит:
— А чайник-то забыли поставить.
Женя чиркает под чайником зажигалкой, вспыхивает газ.
Ростик:
— Ян… а ты надолго?
Яна моет тарелку, отвечает сквозь шум воды:
— Вообще-то я собиралась сегодня уехать. Хотела только посмотреть на тебя… подарить розу… поцеловать и уехать. Чтоб ты думал, что тебя ещё кто-то любит.
— В принципе… — размышляет Ростик, — в принципе… если взять мотор… можно успеть на последнюю электричку.
Женя садится на табурет, берёт с подоконника будильник, замечает:
— Всё. Даже если такси вызвать… сегодня никак.
— Так ничего страшного, — почти радостно говорит Ростик, — можешь переночевать у нас! Позвони домой, скажи, чтоб не волновались. А утром я тебя провожу. Вместе позавтракаем и в часиков пять пешком до станции прогуляемся. Утром у нас особенно красиво. И тихо. Будто ты один на всём белом свете. Будто только ты и ангелы.
А Женя подло размышляет:
— Вообще-то через автовокзал рейсовый автобус до Мурома идёт. Не думаю, чтобы в нём не было мест.
— Точно! — восклицает Ростик, — в три ночи на автовокзале заправка. Я-то смогу с водителем договорится! Яна, это реальный выход. Рассвет в дороге, просто завидую.
Яна вытирает руки, садится, спрашивает:
— А ты не хочешь встретить рассвет в дороге?
— В смысле? Я тысячу раз встречал рассвет в пути. У меня же жизнь… сама знаешь какая…
— В том смысле, спрашиваю, не хочешь ли ты к нам в гости съездить? Спонтанно, как ты советовал в своём последнем интервью. Вот я и приехала спонтанно. Может и ты так же?
— А? — говорит Женя, — за базар надо отвечать.
— Слушай. Давай только без этого. Как ты умеешь всё наизнанку вывернуть, я знаю, — говорит Ростик Жене.
Женя собирается ответить, но звонит телефон. Она снимает трубку, протягивает её Ростику.
— Да? Привет. Нет, трезв как последняя… скотина. После расскажу… Ну, ты что, не знаешь современную публику? Им чем хуже, тем лучше… Время титанов прошло… Ладно, вы ещё сидите?.. Подтянусь, обязательно, да… Сань, я же тебе сто раз повторял: хочешь славы, стань педрилой. Зачем, перестань. Просто нужно носить женские чулки, подводить глаза и жеманно улыбаться нужным людям… Всё. До встречи. Всё! Отбой!
Ростик возвращает трубку на место, поворачивается к Жене:
— Санёк. Боюсь я за него, совсем с катушек слетел. Думает, что в этой дыре его кто-то хочет трахнуть.
Яна с Ростиком идут по ночному городу.
— А мама как?
— Мама? Нормально. Хорошо. Собирает газетные вырезки. Даже что-то подчёркивает и комментирует. У неё с тобой прямо какая-то бесконечная астральная дискуссия.
— Да-да, астральная дискуссия, это ты верно сказала.
И немного помолчав, Ростик ещё спрашивает:
— Ну… а в личном плане? Чисто в бытовом я имею ввиду… Есть у неё кто-нибудь.
— Чисто в бытовом — всё чисто, — пытается каламбурить Яна. — Твои фотографии и твои дурацкие песни.
— Зря ты так. Мои песни может и дурацкие, но они… они… это моё поколение.
— Ну-ну. Какие песни, такое и поколение. Или наоборот. Ты лучше во всей этой метафизике разбираешься.
Они сворачивают на аллею без фонарей.
— Долго ещё? — спрашивает Яна.
— А?.. Ну-да. Нет. Минут пятнадцать и придём.
На небе нет звёзд. Над головой кроны с ещё не опавшей, густой листвой.
Силуэты Ростика и Яны едва различимы.
Ростик бархатным и вкрадчивым голосом говорит:
— Да… Я один, мама одна… Видишь, как режим человеческие судьбы ломает… А со стороны кажется, будто всё в порядке, будто всё у всех хорошо…
Непроглядная ночь и звонкий смех Яны.
Конец третьей новеллы
Продолжение следует.
И последняя новелла «Взрыв«.
Вторая новелла «Посторонний«.
Первая новелла «Месть«.